Меня часто спрашивают, становится ли родительство легче. Обычно я отвечаю честно: нет, оно просто меняется.
Когда в семье появляется младенец, задача родителя на удивление проста: сохранить ему жизнь. Затем к этому добавляется безопасность, а вскоре — здоровье. Вначале, по сути, нужно обеспечить всего три вещи: чтобы ребёнок был жив, в безопасности и здоров.
Со временем всё усложняется. Мы, хорошие родители, начинаем расширять список пожеланий: хотим, чтобы дети были добрыми, умными, ответственными, уверенными в себе и стойкими. Может быть, ещё спортивными или творческими. И уж точно вежливыми со взрослыми.
Одни из этих ценностей мы выбираем осознанно, другие перенимаем от родителей, третьи продиктованы тревогой. Если быть честными, многие из них мы в какой-то мере просто придумали. А потом дети начинают составлять собственный список.
Тогда родительство меняется снова.
По моему опыту, растить молодых взрослых труднее, чем маленьких детей, — главным образом потому, что мы уже не можем выполнять прежние задачи. Мы не распоряжаемся всем так, как раньше, не контролируем результат, не можем следить за каждым влиянием и задавать сроки взросления.
Крупные перемены в родительстве принято связывать с началом — с тем, как мы приносим домой младенца. Но есть и другой переход, заслуживающий не меньшего внимания: не возвращение домой с малышом, а отпускание взрослых детей.
Жизнь в опустевшем доме часто описывают как утрату — горе, тишину, отсутствие. Всё это может быть частью переживания. Но, возможно, точнее назвать происходящее вторым крупным переходом в родительстве — перестройкой отношений.
Дети по-прежнему остаются вашими, брак никуда не исчезает, но роли и привычный ритм меняются. И эта перемена может неожиданно дезориентировать.
Мы с женой сейчас проходим через этот переход. Обе наши дочери начали самостоятельную жизнь: одна после колледжа устроилась на работу, другая отправилась в поездку и учёбу в рамках года перерыва. Наблюдать, как они вступают во взрослую жизнь, волнующе и смиряюще, а временами даже тревожно.
Так что да, теперь у нас «опустевшее гнездо», хотя мне никогда не нравилось это выражение. Оно звучит пассивно, будто у нас что-то просто отняли. Птицы выталкивают птенцов из гнезда, чтобы те научились летать. У нас было иначе: мы не выталкивали дочерей, а ослабляли хватку. Если честно, сама мысль, что мы вообще крепко их удерживали, немного смешна.
В этом раннее и позднее родительство перекликаются.
Именно поэтому исследования Готтманов в программе Bringing Baby Home («Возвращаясь домой с малышом») неожиданно актуальны и для родителей взрослых детей. Они показывают: пары испытывают трудности не просто потому, что у них появился ребёнок. Трудности возникают потому, что одновременно меняется всё — роли, ожидания, представление о себе, время и близость.
Поразительно, насколько похожими могут быть потрясения на другом этапе родительства.
Когда появляется младенец, пары часто спрашивают: «Как нам сохранить близость, пока всё меняется?» Когда дети уезжают, тот же вопрос звучит тише: «Каковы теперь наши отношения, если всё изменилось?»
Исследования Готтманов подчёркивают, как важно открыто говорить о ролях, ожиданиях, стрессе и близости. Проблемы часто возникают не только из-за усталости, но и из-за предположений: кто что делает? Что стало с нами? Как сохранить близость, пока всё меняется?
Когда дети покидают дом, эти вопросы могут снова возникнуть — почти незаметно.
Если на протяжении многих лет воспитание детей было нашим общим делом, что будет, когда это дело изменится? Если всё время и силы были связаны с детьми, что делать с внезапно освободившимся расписанием? Если смысл жизни строился вокруг воспитания, что придёт ему на смену?
Для одних пар ответом становится облегчение, для других — тишина.
На консультациях, куда люди нередко приходят из-за трудностей, связанных с опустевшим домом, я часто слышу: «Ну… и что нам теперь делать?»
Иногда это звучит как шутка, иногда сопровождается пожатием плеч. Один партнёр задаёт вопрос, а другой смотрит на меня так, будто просит: «Только не заставляйте меня отвечать». А порой он звучит особенно тяжело.
Потому что дело не столько в расписании или увлечениях. Дело в том, кто мы такие.
Кто мы теперь, когда дети нуждаются в нас иначе? Какой у нас на самом деле брак? Мы друзья? Нравится ли нам быть вместе? Есть ли между нами что-то кроме бытовых дел и долгой общей истории?
Опустевший дом не создаёт совершенно новых проблем. Он лишь усиливает те, что уже были, — и которые легче было не замечать, пока жизнь была шумной.
Поэтому так важны идеи Готтманов о дружбе в паре и о том, чтобы откликаться на попытки партнёра установить контакт. В доме, полном забот, такие сигналы тонут в бытовых делах. В тихом доме их легче услышать — или заметить, что их не хватает.
Умеем ли мы быть вместе, когда не нужно решать какую-то проблему? Умеем ли разделять радость? Замечаем ли небольшие попытки сблизиться и отвечаем ли на них? Можем ли мы сидеть в одной комнате без отвлечений и чувствовать себя рядом, а не неловко и одиноко?
Это не вопросы только об опустевшем доме. Это вопросы об отношениях. Но перемены помогают увидеть их яснее.
Мы с женой отчасти почувствовали это во время поездки в Лондон и Париж.
Не потому, что совершили что-то необыкновенное, а потому, что кое-чего не происходило.
Никому ничего не было от нас нужно.
Не надо было решать бытовые вопросы, согласовывать расписание и проверять, всё ли в порядке у детей. Только мы вдвоём: гуляли, разговаривали, замечали окружающее.
Однажды мы остановились у Сены послушать уличный оркестр, игравший популярные песни. Мы простояли дольше обычного — не потому, что музыка была невероятной, а потому, что могли себе это позволить.
И в этой появившейся свободе что-то незаметно изменилось.
Мы стали разговаривать иначе: медленнее, с большим любопытством. Мы были уже не столько людьми, ведущими общее хозяйство, сколько двумя людьми, которые заново узнают друг друга.
К моему удивлению, мы почувствовали себя ближе и к дочерям — не как к детям, а как к взрослым. Мы представляли места, которые на них влияют, и миры, которые они открывают для себя. А сами, не стараясь, тоже немного изменились.
Родительство взрослых детей — это, возможно, меньше контроля и больше наблюдения, меньше указаний и больше внутренней работы над собой.
Такой переход нелёгок. Он требует сменить власть на влияние, а влияние — на отношения: перейти от роли руководителя к роли советчика. Вместо «Вот что тебе нужно сделать» говорить: «Я рядом, если захочешь обратиться».
Это требует сдержанности и доверия, готовности терпеть решения, которых мы сами не приняли бы, и сроки, которые сами не выбрали бы.
Перемены требуют и от пары взаимной поддержки. Можем ли мы принимать влияние друг друга, когда пытаемся понять, что означает этот этап? Можем ли оставаться союзниками, если решения детей вызывают у нас тревогу или разочарование?
Теперь наша задача — не удерживать детей рядом по-прежнему. Нужно сохранять связь, пока близость меняет форму.
Я всё возвращаюсь к этой мысли: детей больше не нужно приводить домой. Их нужно отправлять в самостоятельную жизнь. Или, по крайней мере, отпускать.
Это не значит отстраниться. Это значит дать им место, чтобы они могли узнать себя, даже если этот процесс неудобен или тревожит. Любовь меняет форму. Хорошее родительство тоже меняется. Гнездо никогда не предназначалось для постоянного жилья.
И всё же отпустить — не значит исчезнуть. Одна из наших задач теперь — заботиться о доме, причём не только о физическом пространстве, но и об эмоциональной атмосфере. Чтобы, если дети вернутся или приведут с собой других людей, они снова нашли дом живым, безопасным и здоровым.
Здесь особенно важен общий смысл. Если воспитание годами давало жизни готовую цель, теперь возникает новый вопрос: что мы строим дальше?
Речь не только о поездках и расписании. Какие ритуалы теперь принадлежат нам? О каких разговорах мы давно откладываем? Какие стороны нашей личности отошли на второй план, пока мы растили детей?
В лучшие моменты я слышу вопрос «Ну и что нам теперь делать?» иначе. В конце звучит надежда. Уже не пустота, а возможность.
Это не отменяет горя. Мы скучаем, и порой тишина кажется слишком громкой. Но в ней могут появиться любопытство, возможность заново узнать себя и новая нежность между партнёрами, которые учатся снова видеть друг друга.
Возможно, приглашение этого этапа — не вернуться к себе прежним, тем, кем мы были до детей, а идти дальше, становясь теми, кем мы успели стать.
Как родители, мы вернулись к своим исходным приоритетам: жизнь, безопасность, здоровье.
Не как к финишу, а как к ориентиру.
В начале родительства это и есть задача.
Но, возможно, речь всегда шла не только о воспитании детей. Возможно, это и есть работа над отношениями — на каждом этапе.
Создавать семью, в которой люди чувствуют себя живыми, где достаточно безопасности, чтобы расти и не бояться меняться, и достаточно здоровья, чтобы выдерживать и близость, и перемены.
Теперь иначе устроен быт. В доме тише, роли определены не так чётко. Но работа не закончена. Напротив, она требует большего осмысления и меньше готовых сценариев: продолжать создавать гостеприимный дом, строить брак, способный вместить и горе, и радость, и ослаблять хватку, не теряя любви.
Переход к родительству просит пары создать семью и при этом сохранить близость друг с другом. Родительство взрослых детей ставит не менее трудную задачу: оставаться семьёй и позволять всем — в том числе самим родителям — меняться.
Начать можно с малого: намеренно поворачиваться друг к другу, спрашивать, как дела, говорить о трудностях и хорошем и беречь простые ритуалы, напоминающие, что вы по-прежнему одна команда.
Это непростая задача. Но и первая была не из лёгких.